Лучи утреннего солнца румянили окна домов на одной из рижских улиц, называвшейся в тот далекий сентябрь 1947 года Севастопольской (позднее Спасоцерковная, а ныне - Езусбазницас), и по ней, по направлению к улице Суворова (ныне Марияс) спешили два студента юридического факультета Латвийского университета. Один был высок и белокур, второй – ростом пониже и черноволос. Первый только что поступил в университет, на русский поток, а второй учился на латышском потоке и был уже на втором курсе. Один приехал год назад из Москвы к родителям в Ригу заканчивать среднюю школу, а второго два года назад Красная Армия освободила из концлагеря «Бухенвальд», где он только чудом остался в живых, потеряв за годы военного лихолетья почти всю свою семью. Так сегодня вспоминает Александр Жанович Бергман о своей первой встрече с Витольдом Ромуальдовичем Раевским, или Толей, как он стал называть его, когда они стали друзьями. Их дружба длилась почти полвека, а 30 апреля этого года Витольду Раевскому исполнилось бы 75 лет.

Детство и юность

Витольд Раевский родился 30 апреля 1929 года в городе Николаеве. Там прошло его довоенное детство. В войну его с мамой эвакуировали на Урал, в город Красноуфимск, а отец воевал в войске Польском. Отец у Витольда был поляком и, несмотря на свой непризывной возраст, не захотел отсиживаться в тылу.
Оба родителя Витольда Ромуальдовича были педагогами, преподавали в школе точные науки – физику и математику. А мама долгое время была еще и директором школы. Сестра его матери была замужем за немецким коммунистом, жившем после восстания в Гамбурге в Советском Союзе. Дядя воевал в Испании, и в семейном архиве до сих пор хранится фотография маленького Ромуальда в испанской пилотке.
В самом конце войны одна из сестер матери переехала работать в Ригу. Она была кораблестроителем, а Латвии нужны были специалисты по восстановлению и развитию портов. Поскольку в Николаеве после войны все было разрушено, то и родители Витольда в 1946 году перебрались в Ригу.
Витольд в это время учился в одной из московских школ, куда мама отправила его из Красноуфимска в 1946 году. Но как он сам потом признавался, никакая учеба ему в то время не лезла в голову, так как он целиком был увлечен театром. Всеми правдами и неправдами юный Витольд попадал на все спектакли Вахтанговского театра, Театра оперетты… Узнав об этом его увлечении, родители решили наставить своего отпрыска на путь истинный и вызвали в Ригу, где он и закончил 22-ую среднюю школу, которая в то время находилась на бульваре Аспазияс. Школу Витольд закончил с золотой медалью, после чего решил следовать мечте своего детства – стать судьей, который бескомпромиссно отстаивает правду, и в 1947 году поступил на юридический факультет Латвийского государственного университета (ЛГУ), который, кстати, затем окончил тоже с красным дипломом.

Студенческие годы

Как вспоминает сегодня Александр Бергман, в 1947 году юридический факультет ЛГУ из главного здания на бульваре Райниса,19 перевели в здание на улицу Суворова, 32, где была также и военная кафедра.
– Ректором университета в то время был Янис Юргенс, - вспоминает Александр Жанович обстановку на юрфаке в те времена. – Он был страшный человек, от него можно было ожидать любую гадость. Но в тоже время он был неплохим администратором, организатором, неплохо читал лекции по политэкономии. В курсе политэкономии есть такие вопросы, которые по-латышски называются «lejam gabalite», т.е. там нет содержания. Одним из таких вопросов был вопрос о всеобщем кризисе капитализма, и именно этот вопрос, как это обычно и бывает, и попался мне на экзамене. В то время я был уже женат и повышенная стипендия для меня была очень важна, а Юргенс поставил мне «тройку». В тот день, правда, он половине нашей группы вообще не поставил оценку. Я пошел к декану, профессору Коноплину, и попросил разрешения пересдать, потому что  был уверен, что знаю политэкономию на «отлично». Когда я снова появился перед очами Юргенса, он очень удивился и сказал, что «тройка» – это очень хорошая оценка, можно и хуже сдать. Я сказал, что согласен рискнуть. «Тяните билет», - сказал он. Вы не поверите, но я снова вытянул тот же самый вопрос - «Всеобщий кризис капитализма». Тут он меня спас, сказав: «Нет, это вы сейчас уже знаете» и начал гонять по всему курсу, но в итоге все же поставил «пятерку».
Самым выдающимся преподавателем на нашем факультете был профессор Круглевский. К сожалению, Толю он уже не учил.
По происхождению Круглевский – правнук декабриста Кондратия Рылеева. Он был любимым учеником философа права Петражицкого. Блестяще читал нам уголовное право на первом курсе. Но как-то раз пришел к нам на факультет маленький, плюгавый человечек, бывший член военного трибунала, и на открытом партийном собрании спросил Круглевского: «А скажите, пожалуйста, чем вы занимались при немцах?» И после этого заставил его читать лекцию о Петражицком. Круглевский прочитал ее блестяще, после чего его все равно уволили, как человека, который ничего не понимает в марксизме и только вредит студентам. Министерство высшего образования СССР, правда, не утвердило его увольнение, но некоторое время спустя он все-таки был вынужден уйти.
Был у нас еще один прекрасный преподаватель - Александр Паварс, о котором Толя вспоминал все время. Существует такое понятие, как «юридическое мышление». Юридическое мышление нужно воспитывать. Главная похвала преподавателю гражданского права Паварсу за то, что он терпеливо воспитывал в студентах это юридическое мышление. Сегодня-то мы знаем из опыта, что настоящий юрист – тот, кто знает гражданское право, а тогда нам казалось, что Паварс читает лекции страшно нудно. Целую лекцию он мог посвятить какому-нибудь казусу. Уже после окончания университета Толя часто вспоминал, как Паварс на лекциях поднимал какого-нибудь студента и мог все занятие разбирать правовой случай только с ним. С бедного студента сходило семь потов, но позже, уже приступив к работе, мы смогли оценить по достоинству всю значимость преподавателя Паварса в нашей карьере.
Преподавали у нас также Фальков, Леде, Штейнберг, Мишке.
Вместе с Толей училось бывшие военные офицеры, среди них, помню, были Виктор Незамутнинов, Кудряшов. А на нашем потоке были немало бывших легионеров. Из-за этого судьба у нашего потока была непростой, поступали 65 человек, а окончили университет всего 27.  Это были тяжелые сталинские времена, и то тут, то там кого-то арестовывали. Один мой однокурсник, сын члена партии и подпольщика, принес как-то раз подшивку газеты «Тевия», которая издававалась в годы немецкой оккупации в Латвии, в одной из этих газет мы увидели снимок с подписью на немецком языке –  «Мелнбардис, фронтовой корреспондент». И тогда нам стало ясно, почему этот наш сокурсник не ходит на лекции - его посадили на 15 лет.
Конец 40-х – начало 50-х - это было время доносов, - продолжает Александр Бергман. - Многие из нас, несмотря на опыт войны, оставались политически довольно наивными. Была, например, такая история. В немецкое время мы работали на принудительных работах в немецкой полиции и однажды туда привезли пять ящиков с вином. На бутылках было написано, что пить вино надо в день рождения Гитлера. Я стащил 5 бутылок и обменял их на хлеб со шпеком. Об этом я по глупости рассказал одному из своих сокурсников - мы как-то штудировали «Капитал» у него на квартире, расслабились. Мне приходилось переводить с немецкого на латышский. Представляете, «Капитал» синхронно переводить? Полчаса мы этим занимались, а потом начали травить байки. Не прошло после того случая и двух недель, как на общем партийном собрании, а секретарем партийной организации университета тогда был Карлис Пуго. И он в своем выступлении заявил: «Позор юридическому факультету! Среди студентов есть такой, кто пьет за здоровье Гитлера». Я тогда здорово испугался, но, к счастью, это происшествие осталось для меня без последствий.
Для отдыха времени оставалось у нас не так уж и много. Мы учились, работали. Свободное время проводили, думаю, как и сейчас, все по-разному. На старших курсах мы оба  женились и нам надо было заботиться о своих семьях.
Мы тогда все верили в светлое будущее, но я все-таки родился во времена Первой республики и был немного старше, а у Толи детство прошло в Советском Союзе, он был моложе, и очень активно и, надо сказать, с душой занимался общественной работой, к окончанию университета он даже возглавлял комитет комсомола факультета.
После окончания университета мы оба мечтали работать в суде, хотя я и понимал, что мне не дадут такого распределения в силу моего еврейского происхождения. А Толя во время прохождения преддипломной практики проявил себя как очень самостоятельный практикант, вступив в конфликт с руководителем практики, поэтому на распределение в Рижский суд он и не надеялся. Ему предлагали место где-то в провинции, по-моему, в Вараклянах, помощником прокурора. Но в те времена нас, студентов юрфака, не прельщала ни прокурорская, ни тем более адвокатская стезя. Нам так тогда и преподавали-то, что адвокат – это почти второй преступник, ведь его дело защищать преступившего закон. Толе тогда помог случай, он узнал, что есть место в аспирантуре Института истории партии в Москве. Так он избежал прокурорской участи и стал профессором истории, о чем  никогда, надо сказать, не жалел, хотя юриспруденцией продолжал интересоваться всю свою жизнь.

20 лет во главе университетской кафедры

Фелициана Раевская, жена: После аспирантуры (В.Р.Раевский поступил в аспирантуру Московского университета в 1952 году) Витольд Ромуальдович вернулся в Ригу и стал работать на юридическом факультете на кафедре профессора Гринберга. Читал курс «Конституционное право стран народной демократии». Позднее это время он вспоминал как напряженное, но очень интересное. Целую неделю приходилось готовиться к лекции, потом, после лекции, он приходил домой и буквально падал на диван от усталости. Но уже на следующий день садился за подготовку к новой лекции.
В 1960 году Витольда Ромуальдовича избрали заведующим кафедрой истории КПСС, и на этой должности он оставался более 20 лет.

Александр Бергман: По натуре Толя не был карьеристом. Да, он делал карьеру. Стал заведующим кафедрой. Был зам. секретаря партийной организации университета. Но эти должности все же никогда не были для него тем, ради чего он жил, т.е. самым главным в жизни. Толя честно служил на должности преподавателя истории партии, но при этом никогда не делал себе кумира ни из одного из генсеков, ни из Сталина, ни из Хрущева, ни из Брежнева.

Юрий Раевский, сын: Свою докторскую диссертацию Витольд Ромуальдович хотел посвятить анализу деятельности Коммунистической партии по разоблачению культа личности Сталина. Но Институт марксизма-ленинизма в Москве эту тему не утвердил. После этого отказа он занялся изучением истории секций латышских коммунистов на Украине, в Сибири и на Урале.
Тема эта для отца оказалась достаточно благодатной, потому что какой город ни возьми, всюду среди руководителей ВЧК, а также районных и городских партийных организаций были латыши.

Образец преподавателя

Фелициана Раевская: Витольд Ромуальдович был не только лоялен к советскому режиму. Нужно говорить еще и том, что у него, как и у многих людей того времени, сохранялась вера в коммунистические идеалы. Когда же пришло время Горбачевской Перестройки, он сказал: «Если наши идеалы отвергаются людьми, значит, что-то мы делали не так. Значит, мы должны отойти в сторону и дать возможность другим людям сделать так, как они считают нужным».
В первой половине 90-х Витольд Ромуальдович подготовил и начал читать студентам курс политологии. Несмотря на окончательное крушение своих идеалов, он сохранял потенциал серьезного ученого. Лекции читал и русскому, и латышскому потокам, и там, и там демонстрируя, что главное в его работе – это Студент. Для меня, как, наверно, и для многих других, Витольд Ромуальдович – это образец преподавателя.

Ольга Раевская, дочь: Когда я училась в Московском историко-архивном институте, папа несколько раз приезжал ко мне в общежитие. Папа был великолепным рассказчиком, и послушать его рассказы собирались многие мои сокурсницы.

Александр Бергман: Когда я преподавал на юридическом факультете университета, мои студенты отзывались о Толе, как о великолепном лекторе. Толя был талантливым человеком. Думаю, что он не должен был меняться, подстраиваясь как-то под новые времена. ХХ съезд партии произвел на него колоссальное впечатление. Именно после этого съезда он стал постепенно утрачивать веру в коммунизм, которая окончательно исчезла у него во второй половине 80-х годов.
Но я хочу сказать и о другом. Я считаю, что более верного товарища, чем Толя, в моей жизни никогда не было. Мы дружили около 50 лет. Причем, за эти 50 лет у нас не было ни малейшей размолвки. Часто вместе проводили отпуска на юге. Начиная с 56-го года, неоднократно спускались на лодке по Гауйе, Салаци. Начиная уже с 50-х – 60-х годов мы зачитывались «самиздатом» - Солженицыным, Уореллом, Ривошем... Потом, в 70-е годы, мы регулярно слушали вечерние выпуски BBC.  А однажды вместе с еще одним нашим другом Славой Дорофеевым мы отправились на охоту. Время было уже позднее, жены уговаривали нас никуда не ехать, но мы тем не менее поддались на уговоры Славы и отправились на охоту. В памяти от той поездки остались лесник, который куда-то нас вел, токующие глухари и просыпающийся вместе с утренним солнцем лес. Это было великолепно!

Семья

Фелициана Раевская: Все мы помним, как в конце 80-х – начале 90-х годов резко обострились межнациональные отношения в Латвии. Но в семье на эту тему практически не говорили, потому что все эти непростые события совпали для нас с личной трагедией. 25 февраля 1991 года умерла старшая дочь Витольда Лена, дочь от его первой жены Марины. Это был тяжелейший удар по семье, который фактически заслонил от нас драму рождения нового Латвийского государства. Вообще я должна сказать, что на долю Витольда Ромуальдовича выпало очень много переживаний.

Юрий Раевский: Отец приучил меня и к прогулкам на лодке по реке, и к прогулкам по лесу, и к прогулкам на лыжах. Перед Новым Годом мы всегда ходили на Матвеевский базар выбирать елку, а на сам праздник отец всегда наряжался Дедом Морозом.
Как человек, отец очень повлиял на мое мировозрение, на мое отношение к людям. Одной из наших домашних традиций было чтение книг на кухне, которое плавно переходило в обсуждение той или иной темы. Папа никогда не был антисоветчиком, но, как уже говорил Александр Жанович, никогда и не ставил партийных боссов в «красный угол». Поэтому все наши беседы носили характер очень откровенный.

Русский интеллигент

Мара, друг семьи: Жизнь у меня получилась очень пестрой. Я училась в Грузии и Москве, работала фотокорреспондентом, снимала фильмы, работала в Сибири и на Целине, заведовала Штабом комсомольской стройки на Крайнем Севере. Повсюду я встречала множество очень интересных людей. И все же Витольд Раевский в их ряду занимает особое место. Толя стал для меня своего рода «аргументом» в пользу порядочности, человеческой чистоты, душевности, теплоты. Что такое русский интеллигент? Для меня это, в первую очередь,  уровень культуры, широта души, высочайшая деликатность и абсолютная внутренняя несгибаемость, т.е. такое сочетание человеческих качеств, какого не встретишь ни у какого другого народа. У Толи все эти качества присутствовали в избытке. Я уверена, что Толя никогда не смог бы предать свои принципы, как бы трудно ему при этом ни было.

Татьяна Герасимова,
Виктор Гущин,
«Образование и карьера»
N8, 2004